![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
Открывшиеся обстоятельства были столь убедительны, что трезвые аналитики, не обремененные классовыми предрассудками, рискнули предположить: мытарства Конрада Блэка завершились, и даже при самом неудачном стечении обстоятельств 29 месяцев, проведенных в заточении, станут последними.
Американская Фемида четко становится на защиту собственных инвесторов и де-факто не только устраняет Конрада Блэка от управления компанией, но и лишает права распоряжаться своей собственностью. На этом, однако, комедия не заканчивается, а лишь начинается: следом за Блэком от управления Hollinger International устраняется и головное предприятие, находящееся под канадской юрисдикцией Hollinger Corporation, а заодно и Ravelston! После этого захватившие власть в Hollinger International заговорщики проводят с братьями Барклаями сепаратные переговоры и продают им самовольно жемчужину издательской империи Конрада Блэка — британскую Telegraph Group за 1 миллиард 650 миллионов долларов!
Не сомневаюсь, что читатель, сталкиваясь всякий раз в прессе с подобными титулами государственных чиновников США, приходил в ступор: «Что это такое?! Какие, прости господи, цари в стране, которая в истории своей не ведала монархии, разве что на заре непродолжительной колониальной зависимости от матери–прародительницы, Туманного Альбиона?!»
Именно в годы Рузвельта сформировалось современное официальное обоснование американского «царя» как доверенного лица, назначаемого президентом с одобрения (или без оного) Сената, на ключевую должность для координации межведомственных усилий либо для выполнения экстренных задач, связанных с той или иной временной программой действий.
Раньше ‑ вспомните 1980-е годы латиноамериканского долгового кризиса ‑ можно было собрать кредиторов, в основном крупные банки, в маленькой комнате и выбить сделку посредством уговоров или даже выкручивания рук со стороны правительств и регуляторов, стремящихся к тому, чтобы дела шли гладко. Но с появлением секьюритизации долгов кредиторов стало намного больше, и в их число теперь входят хедж-фонды и другие инвесторы, над которыми у регуляторов и правительств нет контроля.
Кроме того, «инновации» на финансовых рынках позволили владельцам ценных бумаг получить страховку, а это означает, что у них есть место за столом, но нет «личного участия». У них действительно есть своя выгода: они хотят получить свою страховку, а это значит, что реструктуризация должна быть «кредитным событием» т.е. не чем иным как дефолтом. Настаивание ЕЦБ на «добровольной» реструктуризации – то есть, уклонении от кредитного события – поссорило обе стороны. Ирония заключается в том, что регуляторы позволили создать эту дисфункциональную систему.
Позиция ЕЦБ своеобразна. Можно было бы надеяться, что банки смогут справиться с риском дефолта по облигациям в своих портфелях, покупая страховку. И, если бы они купили страховку, регулятор, обеспокоенный системной стабильностью, захотел бы быть уверенным в том, что страховщик заплатит в случае потери. Однако ЕЦБ хочет, чтобы банки понесли 50% убытки от своих ценных бумаг без выплаты им страховой «выгоды».
Есть три объяснения позиции ЕЦБ, ни одно из которых не говорит в пользу этого института и его регулирующего поведения. Первое объяснение состоит в том, что банки, на самом деле, не купили страховку, а некоторые заняли спекулятивные позиции. Второе состоит в том, что ЕЦБ знает, что финансовой системе не хватает прозрачности ‑ и знает, что инвесторы знают, что они не могут оценить влияние недобровольного дефолта, который может привести к замораживанию кредитных рынков, повторяя последствия краха «Lehman Brothers» в сентябре 2008 года. И, наконец, ЕЦБ, возможно, пытается защитить те немногие банки, которые выдали страховку.
Ни одно из этих объяснений не является адекватным оправданием противодействию со стороны ЕЦБ в отношении углубленной недобровольной реструктуризации долга Греции. ЕЦБ должен был настоять на большей прозрачности ‑ на самом деле, что должно было быть одним из главных уроков 2008 года. Регуляторы не должны были позволить банкам спекулировать, как это было; во всяком случае, они должны были потребовать от них купить страховку ‑ и затем настоять на реструктуризации таким образом, чтобы обеспечить выплату страховки.
Кроме того, есть мало доказательств того, что глубокая недобровольная реструктуризация будет более травмирующей, чем глубокая добровольная реструктуризация. Настаивая на ее добровольности, ЕЦБ, возможно, пытается обеспечить, чтобы реструктуризация не была глубокой; но, в таком случае, он ставит интересы банков выше интересов Греции, для которой глубокая реструктуризация необходима, если она хочет выйти из кризиса. На самом деле, ЕЦБ может поставить интересы нескольких банков, которые выписали кредитно-дефолтные свопы, выше интересов Греции, налогоплательщиков в Европе и кредиторов, которые действовали осмотрительно и купили страховку.
Окончательная странность позиции ЕЦБ касается демократического управления. Решение о том, произошло ли кредитное событие, оставляется за тайным комитетом Международной ассоциации свопов и деривативов, а также промышленной группы, которая имеет личную заинтересованность в результате. Если информационные сообщения верны, некоторые члены комитета использовали свое положение для содействия более адаптивной позиции на переговорах. Но выглядит нечестным то, что ЕЦБ делегирует тайному комитету из корыстных участников рынка право определять, что является приемлемой реструктуризацией долга.
Единственный аргумент, который, кажется, ‑ по крайней мере, внешне – ставит на первое место общественные интересы – это то, что недобровольная реструктуризация может привести к финансовому заражению, когда крупные экономики еврозоны, такие как Италия, Испания и даже Франция столкнутся с резким и, возможно, чрезмерным ростом стоимости заимствований. Но возникает вопрос: почему недобровольная реструктуризация приведет к еще большему заражению, чем добровольная реструктуризация сопоставимой глубины? Если банковская система хорошо регулируется и банки, имеющие суверенный долг, купили страховку, недобровольная реструктуризация должна меньше возмутить финансовые рынки.
Конечно, можно утверждать, что если Греция проведет недобровольную реструктуризацию, у других также появится соблазн попробовать это. Финансовые рынки, обеспокоенные этим, сразу же повысят процентные ставки для других уязвимых групп стран еврозоны, больших и малых.
Но самые рискованные страны уже были отрезаны от финансовых рынков, поэтому возможность панической реакции имеет ограниченные последствия. Конечно, другие могут захотеть сымитировать Грецию, если увидят, что она действительно выиграла, проведя реструктуризацию. Это правда, но все уже знают об этом.
Поведению ЕЦБ не следует удивляться: как мы уже видели в других местах, институты, которые не имеют демократической подотчетности, как правило, имеют особые интересы. Так было до 2008 года; к сожалению для Европы ‑ и для мировой экономики – с тех пор проблемам не уделялось должного внимания.
В изобильной Европе к 1980 году фирменные Lego Mursten, кирпичики «Лего», наполняли ящики с игрушками у 70% семей с детьми в возрасте до 14 лет. Не удивлюсь, если сегодня этот процент приближается к ста.
Есть, однако, у этой истории и совершенно иной, неожиданный мотив. Мое глубокое убеждение: не подхвати Кристиансены и «Лего» в далеком 1947 году чужую идею, не было бы и «кирпичиков», какими мы знаем их сегодня — неисчерпаемого источника вдохновения, воспитания и креативности детей в планетарном масштабе! «Лего» как корпорация обладает уникальным набором качеств, тесно связанных со скандинавским прочтением протестантской деловой этики и парадигмы, лишь отдаленно напоминающих опыт шведской «IKEA»
Изобретателем «игрушки века» был Хилари Фишер Пейдж, учредивший Kiddicraft по еще одному мистическому совпадению в том же году, когда Кристиансены переключились с хозяйственного инвентаря на игрушки, — в 1932–м. Идея строительных кирпичиков, способных соединяться друг с другом, пришла в голову Хилари Пейджа в результате многолетнего изучения детской психологии и наблюдения за тем, как дети организуют свое времяпрепровождение на игровых площадках. Результатом этого наблюдения стало не только изобретение того, что мы знаем под именем Lego Mursten, но и издание книги «Игровое время в первые пять лет жизни» (Playtime in the First Five Years, 1938 год), из которой черпает практически все основные идеи современная индустрия, создающая игрушки для детей дошкольного возраста.
Забавно, что на судью в Гонконге наивный демарш «Лего» не произвел ни малейшего впечатления, равно как и собственный патент, полученный компанией в 1958 году, — в иске к «Tyco» датчанам было отказано. «Лего» подала на апелляцию — на сей раз в Лондоне. И снова проиграла, так что «Tyco» продолжила благополучно штамповать строительные кирпичики Хилари Пейджа до тех пор, пока не разорилась.
Предвижу читательское недоумение: где автора угораздило узреть подобную картину?! И в самом деле, если судить по отечественным прилавкам и уж тем более прилавкам европейским или американским, то на них, как и пять лет назад, царит привычная тишь да гладь: транснациональные гипербренды не оставляют ни малейшего шанса дебютантам, тем более — национальным компаниям.
Сегодняшнее доминирование на рынке корейских гигантов — Samsung и LG — также иллюстрирует не только наивность, но и непосредственную опасность иллюзий, связанных с мнимым западным доминированием в области НИОКР. Боюсь, что если мы высокомерно проигнорируем и «тихую революцию», которая на наших глазах набирает обороты сегодня в Китае и Индии, шансов хоть как-то закрепиться в будущем у нас не останется.
Наконец, цена, которая благодаря предельной концентрации технологий на миниатюрной интегральной схеме оказывается недосягаемой для конкурентов с полным производственным циклом.
Успеху «тихой революции» в Индии способствовала и безрассудная жадность транснациональных гипербрендов, неспособных перестроиться в новых условиях рынка и действующих по недоброй памяти монопольной традиции. Так, Nokia создала в Индии колоссальную сеть дистрибьюторов, которых облагодетельствовала маржой в 2%. Дистрибьюторы, сраженные финской щедростью в прямом смысле слова наповал, вежливо отказались от эксклюзива и стали продавать трубки конкурентов. Для сравнения: компания Maxx дает своим дилерам 20%, а дистрибьюторам — 6% от стоимости. Оттого и не знает отбоя от желающих продавать ее мобильные телефоны.
